Цветаева Марина Ивановна - Произведения - Повесть о Сонечке

Повесть о Сонечке

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

ПАВЛИК И ЮРА

Elle ?tait p?le - et pourtant rose,
Petite - avec de grands cheveux...1

Нет, бледности в ней не было никакой, ни в чем, все в ней было - обратное бледности, а
все-таки она была - pourtant rose2, и это своеместно будет доказано и показано.

Была зима 1918 - 1919 года, пока еще зима 1918 года, декабрь. Я читала в каком-то театре, на
какой-то сцене, ученикам Третьей студии свою пьесу ?Метель?. В пустом театре, на полной
сцене.

?Метель? моя посвящалась: ?Юрию и Вере З., их дружбе - моя любовь?. Юрий и Вера были брат и
сестра, Вера в последней из всех моих гимназий - моя соученица: не одноклассница, я была
классом старше, и я видела ее только на перемене: худого кудрявого девического щенка, и
особенно помню ее длинную спину с полуразвитым жгутом волос, а из встречного видения,
особенно - рот, от природы - презрительный, углами вниз, и глаза - обратные этому рту, от
природы смеющиеся, то есть углами вверх. Это расхождение линий отдавалось во мне
неизъяснимым волнением, которое я переводила ее красотою, чем очень удивляла других, ничего
такого в ней не находивших, чем безмерно удивляли - меня. Тут же скажу, что я оказалась
права, что она потом красавицей - оказалась и даже настолько, что ее в 1927 году, в Париже,
труднобольную, из последних ее жил тянули на экран.

С Верой этой, Вере этой я никогда не сказала ни слова и теперь, девять лет спустя школы
надписывая ей ?Метель?, со страхом думала, что она во всем этом ничего не поймет, потому что
меня наверное не помнит, может быть, никогда и не заметила.

(Но почему Вера, когда Сонечка? А Вера - корни, доистория, самое давнее Сонечкино начало.
Очень коротенькая история - с очень долгой доисторией. И поисторией.)

Как Сонечка началась? В моей жизни, живая, началась? Был октябрь 1917 года. Да, тот самый.
Самый последний его день, то есть первый по окончании (заставы еще догромыхивали). Я ехала в
темном вагоне из Москвы в Крым. Над головой, на верхней полке, молодой мужской голос говорил
стихи. Вот они:

И вот она, о ком мечтали деды
И шумно спорили за коньяком,
В плаще Жиронды, сквозь снега и беды,
К нам ворвалась - с опущенным штыком!

И призраки гвардейцев-декабристов
Над снеговой, над пушкинской Невой
Ведут полки под переклик горнистов,
Под зычный вой музыки боевой.
Сам Император в бронзовых ботфортах

Позвал тебя, Преображенский полк,
Когда в заливах улиц распростертых
Лихой кларнет - сорвался и умолк...
И вспомнил он, Строитель Чудотворный,
Внимая петропавловской пальбе -
Тот сумасшедший - странный - непокорный, -
Тот голос памятный: - Ужо Тебе!


- Да что же это, да чье же это такое, наконец?

- Автору - семнадцать лет, он еще в гимназии. Это мой товарищ Павлик А.

Юнкер, гордящийся, что у него товарищ - поэт.

Страницы: (95) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Через
день вернулись с конницей Киквидзе.
Годы гражданской войны Эктов прожил в душевной потерянности: за
жестоким междоусобным уничтожением соотечественников и под железной
подошвой большевицкой диктатуры - потерялся смысл жизни и всей России и
своей собственной. Ничего и близко сходного никогда на Руси не бывало.
Человеческая жизнь вообще потеряла своё разумное привычное течение,
деятельность разумных существ, - но, при большевиках, затаилась,
исказилась в тайных, обходных или хитро-изобретательных ручейках.
Однако, убеждённому демократу Эктову никак не казалась выходом и победа
бы белых, и возврат казацких нагаек. И когда в августе Девятнадцатого
конница Мамонтова на два дня врывалась и в Тамбов, - за эти двое суток,
хоть и сбежала ЧК из Казанского монастыря, а не ощутил он душевного
освобождения или удовлетворения. (Да, впрочем, и видно было, что это -
всего лишь короткий наскок.) Да вся тамбовская интеллигенция считала
режим большевиков вовсе недолговечным: ну год-два-три и свалятся, и
Россия вернётся к теперь уже демократической жизни. А в крайностях
большевиков проявлялась не только же злая воля их или недомыслие, но и
наслоенные трудности трёхлетней внешней войны и сразу же вослед
гражданской.
Тамбов, окружённый хлебородной губернией, не знал в эти годы полного
голода, но стыла зимами опасная нужда и требовала от людей отдавать все
силы ума и души - бытовой изворотливости. И крестьянский раздольный мир
вокруг Тамбова стал разрушаться безжалостно вгоняемыми клиньями сперва
заградотрядов (отбиравших у крестьян зерно и продукты просто при
перевозе по дорогам), продотрядов и отрядов по ловле дезертиров. Вход
такого отряда в замершую от страха деревню всегда означал неминуемые
расстрелы хоть нескольких крестьян, хоть одного-двух, в науку всей
деревне. (Могли и с крыльца волостного правления запустить из пулемёта
боевыми патронами очередь наугад...

Солженицын Александр Исаевич   
«Два рассказа»