Цветаева Марина Ивановна - Произведения - Музей Александра III

Музей Александра III

"Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в это
же время отходила одна московская старушка. И, слушая колокола, сказала:
"Хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение
памяти почившего государя". Состояние было небольшое: всего только двадцать
тысяч. С этих-то двадцати старушкиных тысяч и начался музей". Вот в
точности, слово в слово, постоянно, с детства мною слышанный рассказ моего
отца, Ивана Владимировича Цветаева, о происхождении Музея изящных искусств
имени императора Александра III.
Но мечта о музее началась раньше, намного раньше, в те времена, когда
мой отец, сын бедного сельского священника села Талицы, Шуйского уезда,
Владимирской губернии, откомандированный Киевским университетом за границу,
двадцатишестилетним филологом впервые вступил ногой на римский камень. Но я
ошибаюсь: в эту секунду создалось решение к бытию такого музея, мечта о
музее началась, конечно, до Рима -- еще в разливанных садах Киева, а может
быть, еще и в глухих Талицах, Шуйского уезда, где он за лучиной изучал
латынь и греческий. "Вот бы глазами взглянуть!" Позже же, узрев: "Вот бы
другие (такие же, как он, босоногие и "лучинные") могли глазами взглянуть!"
Мечта о русском музее скульптуры была, могу смело сказать, с отцом
сорожденная. Год рождения моего отца -- 1846 г.

_________

Город Таруса, Калужской губернии. Дача "Песочная". (Старый барский дом
исчезнувшего имения, пошедший под "дачу".) Дача Песочная в двух верстах от
Тарусы, совсем одна, в лесу, на высоком берегу Оки, -- с такими березами...
Осень. Последние -- ярко и мелко-розовые, безымянные, с чудным запахом,
узнаваемые потом везде и всегда, -- цветочки в колеях. Папа и мама уехали па
Урал за мрамором для музея. Малолетняя Ася -- бонне: "Августа Ивановна, а
что такое -- музей?" -- "Это такой дом, где будут разный рыб и змей,
засушенный". -- "Зачем?" -- "Чтоб студент мог учить". И, радуясь будущей
учености "студента", а может быть, просто пользуясь отсутствием родителей,
неожиданно разражается ослепительным тирольским "иодль". Пишем папе и маме
письма, пишу -- я, неграмотная Ася рисует музеи и Уралы, на каждом Урале --
по музею. "А вот еще Урал, а вот еще Урал, а вот еще Урал", -- и, заведя от
рвения язык почти за край щеки: "А вот еще музей, а вот еще музей, а вот еще
музей..." Я же, с тоже высунутым языком, честно и мощно вывожу: "Нашли ли
мрамор для музея и крепкий ли? У нас в Тарусе тоже есть мрамор, только не
крепкий..." Мысленно же: "Нашли ли для нас кота -- и уральский ли? У нас в
Тарусе тоже есть коты, только не уральские". Но написать, по кодексу нашего
дома, не решаюсь.
В одно прекрасное утро вся дача Песочная заполняется кусками
разноцветного камня: голубого, розового, лилового, с ручьями и реками, с
целыми видами.

Страницы: (5) : 12345

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Приятие этого обстоятельства, любого обстоятельства, рождает подъем, ритмический импульс к самовыражению. Умение расслабляться, конечно, первая вещь которой должен научиться танцовщик. Это так же первое, чем должен овладеть пациент, когда он оказывается один на один с психоаналитиком. Это первое, чему должен научиться любой человек, чтобы жить. Это чрезвычайно трудно, ибо означает самоотвержение, полное самоотвержение. Вся концепция Хоу основана на этой простой, но революционной идее полного и безусловного самоотвержения. Это религиозное мироощущение: приятие боли страдания, несчастья и так далее. Это окружная дорога, которая, в конце концов, всегда оказывается самой короткой. Подобное миропонимание подразумевает усвоение жизненного опыта, самоосуществление, послушание и дисциплину: кривая временной дуги естественного развития предпочтительней быстрой, гибельной прямой. Это — путь мудрости, путь, который должен, в конечном счете, быть выбран, потому что все другие пути только подводят к нему. Немного есть книг о мудрости — или лучше сказать, об искусстве жить? которые подверглись бы столь тщательному изучению, как эти три книги. Профессиональный философ склонен смотреть на них с недоверием из за откровенной простоты авторских умозаключений. В отличие от психоаналитика, философ профессионал редко получает радостную возможность видеть свои теории подвергнутыми испытанию. Что касается психоаналитика, то его мысль всегда насущна, как повседневные дела. Он подвергается испытанию в каждый момент своей жизни. В данном случае мы имеем дело с человеком, для которого писать это тайное наслаждение, факт, могущий быть в высшей степени поучительным для многих писателей, тратящих часы, чтобы выдавить из себя мыслишку. Хоу глядит на мир, который есть здесь и сейчас. Он видит его во многом таким, каким этот мир предстает пациенту, приходящему к нему за помощью. "Истина состоит в том, что мы больны, — говорит он, и добавляет: — причина болезни в нас самих". Если с нами что то не так, заключает он, то это что то не такого рода, чтобы можно было его излечить палкой или штыком. Исцеление достигается метафизическим путем, а не терапевтическим: дело не в том, чтобы обнаружить и удалить источник боли...

Миллер Валентин Генри   
«Мудрость сердца»