Цветаева Марина Ивановна - Произведения - Воспоминания

Воспоминания

Герой труда записи о Валерии Брюсове
Цветаева М.И. Избранные сочинения в 2-х томах. Т.2. Автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. -М.: "Литература";
СПб: "Кристалл",1999. OCR: Петрик Лариса


* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

ПОЭТ

"И с тайным восторгом гляжу я в лицо врагу". Бальмонт

1
"ПОЭТ"

Стихи Брюсова я любила с 16 л<ет> по 17 л<ет> - страстной и краткой
любовью. В Брюсове я ухитрилась любить самое небрюсовское, то, чего он был
так до дна, до тла лишен - песню, песенное начало. Больше же стихов его - и
эта любовь живет и поныне - его "Огненного Ангела", тогда - ив замысле и в
исполнении, нынче только в замысле и в воспоминании, "Огненного Ангела" - в
неосуществлении. Помню, однако, что уже тогда, 16-ти лет, меня хлестнуло на
какой-то из патетических страниц слово "интересный", рыночное и расценочное,
немыслимое ни в веке Ренаты, ни в повествовании об Ангеле, ни в общей
патетике вещи. Мастер - и такой промах! Да, ибо мастерство - не все. Нужен
слух. Его не было у Брюсова.
Антимузыкальность Брюсова, вопреки внешней (местной) музыкальности
целого ряда стихотворений - антимузыкальность сущности, сушь, отсутствие
реки. Вспоминаю слово недавно скончавшейся своеобразной и глубокой поэтессы
Аделаиды Герцык о Максе Волошине и мне, тогда 17-летней: "В вас больше реки,
чем берегов, в нем - берегов, чем реки". Брюсов же был сплошным берегом,
гранитным. Сопровождающий и сдерживающий (в пределах города) городской
береговой гранит - вот взаимоотношение Брюсова с современной ему живой рекой
поэзии. За-городом набережная теряет власть. Так, не предотвратил ни
окраинного Маяковского, ни ржаного Есенина, ни героя своей последней и
жесточайшей ревности - небывалого, как первый день творения, Пастернака. Все
же, что город, кабинет, цех, если не иссякло от него, то приняло его
очертания.
Вслушиваясь в неумолчное слово Гете: "In der Beschrankung zeigt sich
erst der Meister"* - слово, направленное на преодоление в себе безмерности
(колыбели всякого творчества и, именно как колыбель, преодоленной быть
долженствующей), нужно сказать, что в этом смысле Брюсову нечего было
преодолевать: он родился ограниченным. Безграничность преодолевается
границей, преодолеть же в себе границы никому не дано. Брюсов был бы
мастером в гетевском смысле слова только, если бы преодолел в себе природную
границу, раздвинул, а может быть, и - разбил себя. Брюсов, в ответ на
Моисеев жезл, немотствовал. Он остался invulnerable** (во всем объеме
непереводимо), вне лирического потока. Но, утверждаю, матерьялом его был
гранит, а не картон. ___________________________________

* Мастер сказывается прежде всего в ограничении (нем.). ** Непроницаем
{фр.

Страницы: (44) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... А потом строить.
Там, верное дело, месяц погреться негде будет -- ни конурки. И костра
не разведешь -- чем топить? Вкалывай на совесть -- одно спасение.
Бригадир озабочен, уладить идет. Какую-нибудь другую бригаду,
нерасторопную, заместо себя туда толкануть. Конечно, с пустыми руками не
договоришься. Полкило сала старшему нарядчику понести. А то и килограмм.
Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть, от работы на
денек освободиться? Ну прямо все тело разнимает.
И еще -- кто из надзирателей сегодня дежурит?
Дежурит -- вспомнил: Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий.
Первый раз глянешь -- прямо страшно, а узнали его -- из всех дежурняков
покладистей: ни в карцер не сажает, ни к начальнику режима не таскает. Так
что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак.
Вагонка затряслась и закачалась. Вставали сразу двое: наверху -- сосед
Шухова баптист Алешка, а внизу -- Буйновский, капитан второго ранга бывший,
кавторанг.
Старики дневальные, вынеся обе параши, забранились, кому идти за
кипятком. Бранились привязчиво, как бабы. Электросварщик из 20-й бригады
рявкнул:
-- Эй, фитили'! -- и запустил в них валенком. -- Помирю!
Валенок глухо стукнулся об столб. Замолчали.
В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир:
-- Василь Федорыч! В продстоле передернули, гады: было девятисоток
четыре, а стало три только. Кому ж недодать?
Он тихо это сказал, но уж, конечно, вся та бригада слышала и затаилась:
от кого-то вечером кусочек отрежут.
А Шухов лежал и лежал на спрессовавшихся опилках своего матрасика. Хотя
бы уж одна сторона брала -- или забило бы в ознобе, или ломота прошла. А то
ни то ни сЈ.
Пока баптист шептал молитвы, с ветерка вернулся Буйновский и объявил
никому, но как бы злорадно:
-- Ну, держись, краснофлотцы! Тридцать градусов верных!
И Шухов решился -- идти в санчасть.
И тут же чья-то имеющая власть рука сдернула с него телогрейку и
одеяло...

Солженицын Александр Исаевич   
«Один день Ивана Денисовича»