Цветаева Марина Ивановна - Рефераты и сочинения - Лирика Марины Цветаевой.

Лирика Марины Цветаевой.

Гений Марины Цветаевой — в ее силе и самобытности. В ее творчестве многое выходило за рамки привычных устоев, широко признаваемых литературных вкусов. То же можно сказать и о личности поэтессы, еще в ранней юности поклявшейся себе сохранить верность своим чувствам, своему делу вне зависимости от времени и обстоятельств.
Уже в первых цветаевских стихах была неизвестная ранее в русской женской поэзии жесткость, резкость поэтов-мужчин. Таков был характер не только лирической героини ее стихов, но и самой Цветаевой. Традиционной женской слабости, изящности и легкости стиха она противопоставила твердость духа и силу мастера.
Я знаю, что Венера — дело рук,
Ремесленник — и знаю ремесло.

Стихи были для Цветаевой почти единственным средством самовыражения.
Поэтому в ее лирике такая особенная доверительность, открытость. Валерий Брюсов писал, что от ее стихов бывает иногда неловко, будто подсмотрел в замочную скважину. И действительно, в стихах — вся ее жизнь.

По тебе тоскует наша зала, —
Ты в тени ее видал едва —
По тебе тоскуют те слова,
Что в тени тебе я не сказала.

Независимостью своего творчества и всего своего жизненного поведения Марина Цветаева отстаивала право женщины иметь сильный характер, отвергая устоявшийся образ женственности. Счастью быть любимой и любить она предпочитала счастье свободы:

Как правая и левая рука —
Твоя душа моей душе близка.
Мы смежены блаженно и тепло,
Как правое и левое крыло.
Но вихрь встает — и бездна пролегла
От правого — до левого крыла!

При всей своей гордыне, “вероломности” Цветаева может отдаваться короткому мгновению любви:

Мой! — и о каких наградах.
Рай — когда в руках, у рта —
Жизнь: распахнутая радость
Поздороваться с утра!

Но у Марины Цветаевой была своя святая заповедь: “Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!”, которой поэтесса была верна всю жизнь. Может быть, поэтому разлука стала одним из основных мотивов лирики Цветаевой. “Я не знаю ни одного поэта в мире, который бы столько писал о разлуке, как Цветаева. Она требовала достоинства в любви и требовала достоинства при расставании, гордо забивая свой женский вопль внутрь и лишь иногда его не удерживая”, — пишет о ней Евгений Евтушенко. Вот строки из “Поэмы Конца”:

Не довспомнивши, не допонявши,
Точно с праздника уведены...
— Наша улица! — Уже не наша... —
— Сколько раз по ней... — Уже не мы... —
— Завтра с западу встанет солнце!
— С Иеговой порвет Давид!
Что мы делаем? — Расстаемся.

И хотя она расценивала порой расставание как “сверхъестественнейшую дичь”, как “звук, от коего уши рвутся”, она всегда оставалась верна себе:

Никто, в наших письмах роясь,
Не понял до глубины,
Как мы вероломны, то есть —
Как сами себе верны.

Марина Цветаева говорила, что “глубина страдания не может сравниться с пустотой счастья”. Этой глубины в ее жизни хватило сполна. Ее жизненный путь был очень непрост. Живя в сложное время, Марина Цветаева оставалась поэтом, невзирая на часто нищее существование, бытовые неурядицы и трагические события, преследовавшие ее. Цветаева хорошо ощущала время, эпоху, в которую ей довелось жить. Поэтому в ее стихах такое внутреннее напряжение, надлом. Будто предчувствуя свою трагическую судьбу, Марина Цветаева пишет такие строки:

Христос и Бог! Я жажду чуда
Теперь, сейчас, в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь как книга для меня.

Смерть “в семнадцать лет”, о которой просит лирическая героиня Цветаевой, — это возможность избежать многих будущих страданий.

Что впереди! Какая неудача?
Во всем обман и, ах, на всем запрет! —
Так с милым детством я прощалась, плача,
В пятнадцать лет.

Пророчество своей собственной судьбы было не единственным в творчестве Марины Цветаевой. Главным пророчеством поэтессы стало ее очень часто цитируемое стихотворение:

Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет.
Ворвавшимся, кате маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти —
Нечитанным стихам! —
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто на брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.

Тем временем:

... Колония опустела. Григорий
Борисович вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку.
И вдруг он заметил мальчика. В полном одиночестве тот сидел на бревне.
У ног его валялись разноцветные пластмассовые игрушки.
Мальчик сидел неподвижно. Услышав стук пишущей машинки, не обернулся.
Все это продолжалось около десяти минут. Легкое синеватое облако за это
время переместилось к югу. Тень от платана чуть сдвинулась влево.
Писатель наконец сказал:
- Эй, мизерабль! Кто ты? Как тебя зовут?
- Меня? Я - Арик.
- В смысле - Арон? Или Аркадий?
- Ариэль, - был ответ.
- Где же крылья твои, Ариэль? - спросил писатель.
- Нету, - коротко и без удивления ответил мальчик, - а тебя?
- Не понял, что - тебя?
- А как тебя зовут?
- Меня зовут Григорий Борисович. И крыльев у меня, признаться, тоже
нет...
С озера долетали крики и шум моторных лодок.
Писатель спрашивает:
- Ты что здесь делаешь? И почему - один?
Ариэль:
- Я был на озере, но Анджелочка сказала: "Убирайся".
- Это почему же?
Мальчик ответил с готовностью и почти хвастливо:
- Да потому что у меня вши. Вот почему.
- Ты уверен? - писатель шагнул к нему, оставив машинку.
- Уверен. Мама сказала - кошмар. Помыла меня керосином. Мы за ним
специально съездили в Рамсдейл. Хочешь мою голову понюхать?
- Не откажусь. Премного благодарен.
- Только осторожно. Они ведь могут и на тебя перепрыгнуть.
Писатель ощутил запах керосина. Вспомнил послевоенное детство. Лето на
даче в Тарховке. Гудки паровоза "ФД". Поджаренные на керосинке оладьи...
Ариэль сказал:
- Вот поэтому я не могу играть с детьми.
- А ты их видел? - спросил писатель.
- Кого?
- Кого. Да вшей. Что ты знаешь о них?
- Ничего. Они слишком маленькие. Их почти не видно.
- А для чего, по-твоему, существует микроскоп?
- Как это - микроскоп?
- Такой прибор, который все на свете увеличивает. Через него можно
разглядывать вшей целыми днями. Жаль, что я оставил его в Нью-Йорке...

Довлатов Сергей Донатович
«Ариэль»