Цветаева Марина Ивановна - Рефераты и сочинения - Идешь, на меня похожий... (по творчеству М. Цветаевой).

Все рефераты и сочинения

Идешь, на меня похожий... (по творчеству М. Цветаевой).

Марина Ивановна Цветаева — поэт своеобразный, талантливый и непосредственный. Ее стихи наполнены воздухом, светом, безграничным простором. Будучи неординарной личностью, Цветаева отражала в поэзии противоречивые взгляды, эмоции, которые одолевали ее в юности. Все хотелось увидеть, прочувствовать, запечатлеть в своей яркой и светлой лирике бескомпромиссной Марине Ивановне.
О, золотые времена,
Где взор смелей и сердце чище!
О, золотые имена:
Гек Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!
В начале XX века среди символистов очень модно было писать о потустороннем мире, своем уходе, смерти. Самостоятельная Цветаева тоже отдала дань моде, но сделала это удивительно непосредственно, без картинной позы, излишней слезливости и славословия. Совсем молодой она рассуждает о неотвратимости своего ухода. С легкой грустью, немного иронично, вероятно, потому, что до этого срока еще далеко:
Не думай, что здесь - могила,
Что я появлюсь, грозя...
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились...
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
Порывистой и активной натуре Марины Ивановны было интересно все, она искала истоки своей талантливости в родных корнях. В прекрасном стихотворении “Бабушке” звучат ноты восхищения и удивления, желание понять собственную мятущуюся душу.
День был невинен, и ветер был свеж,
Темные звезды погасли. —
Бабушка! -
Этот жестокий мятеж
В сердце моем - не от Вас ли?..
Ее поэзия — бьющий эмоциями фонтан: если не вылить из себя звуки, кажется, разорвется душа. Такое бескомпромиссное отношение к творчеству характерно для большого поэта, каким и была Марина Ивановна Цветаева. Она не могла и не хотела укрощать свои порывы и вольнолюбивое сердце. Шла к людям с открытым забралом, отдавая всю себя искусству.
Какой-нибудь предок мой был — скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром?
Не он ли, смуглый, крадет с арбы
Рукой моей — абрикосы,
Виновник страстной моей судьбы,
Курчавый и горбоносый?
Цветаева высоко ценила свои стихи, но ничего не делала для того, чтобы стать известной, выпустить в печать то или иное произведение. Безмерная гордыня удерживала ее от необходимых шагов, чтобы добиться популярности. Она верила, что почитатели сами найдут дорогу к ее произведениям, просто еще не пришло время.
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет...
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
Произведения автора, многогранные и талантливые, пришли к нам поэтическим дневником, рассказывая о трудной, прекрасной и самоотверженной жизни Марины Ивановны, не знающей сомнений, твердо верящей в великую миссию России. Сама же Цветаева погибла “в жерновах истории”, но не согнулась, не изменила себе и своему таланту. Оттого ее стихи находят все новых и новых почитателей, восторженных поклонников.

Тем временем:

...

I did not intend in the first instance to depart from the plan of selection in the case of Dante; but when I considered what an extraordinary person he was,--how intense is every thing which he says,--how widely he has re-attracted of late the attention of the world,--how willingly perhaps his poem might be regarded by the reader as being itself one continued story (which, in fact, it is), related personally of the writer,--and lastly, what a combination of difficulties have prevented his best translators in verse from giving the public a just idea of his almost Scriptural simplicity,--I began to think that an abstract of his entire work might possibly be looked upon as supplying something of a desideratum. I am aware that nothing but verse can do perfect justice to verse; but besides the imperfections which are pardonable, because inevitable, in all such metrical endeavours, the desire to impress a grand and worshipful idea of Dante has been too apt to lead his translators into a tone and manner the reverse of his passionate, practical, and creative style--a style which may be said to write things instead of words; and thus to render every word that is put out of its place, or brought in for help and filling up, a misrepresentation. I do not mean to say, that he himself never does any thing of the sort, or does not occasionally assume too much of the oracle and the schoolmaster, in manner as well as matter; but passion, and the absence of the superfluous, are the chief characteristics of his poetry. Fortunately, this sincerity of purpose and utterance in Dante render him the least pervertible of poets in a sincere prose translation; and, since I ventured on attempting one, I have had the pleasure of meeting with an express recommendation of such a version in an early number of the _Edinburgh Review_.[1]

The abstract of Dante, therefore, in these volumes (with every deprecation that becomes me of being supposed to pretend to give a thorough idea of any poetry whatsoever, especially without its metrical form) aspires to be regarded as, at all events, not exhibiting a false idea of the Dantesque spirit in point of feeling and expression...

Данте Алигьери (Dante Alighieri)   
«Stories from the Italian Poets with Lives of the Writers»