Посмотрим - Кто кого возьмет! И вот в стихах моих Забила В салонный вылоще..
"Тому, кто стоит у моего смертного ложа. Будучи в здравом рассудке и твердой памяти и не имея, согласно условию, ни..
Фениса Могу ли не страдать, сеньора, От ваших слов, судите сами?..
Другие книги автора:
«Раз голос тебе, поэт, дан...» (по творчеству М. Цветаевой)
Родившись поэтом, Марина Ивановна Цветаева в полной мере заплатила за это личным счастьем, неустроенностью быта, ранней гибелью. Все было предначертано свыше, и она несла свой крест гордо и с достоинством, прекрасно понимая предназначение художника.
Не возьмешь моего румянца —
Сильного - как разливы рек!
Ты охотник, но я не дамся,
Ты погоня, но я есмь бег.
Не возьмешь мою душу живу!
Так, на полном скаку погонь -
Пригибающийся - и жилу
Перекусывающий конь
Аравийский.
Она следовала своей судьбе и творила прекрасные стихи, наполненные звуками, простором и ветром, такие же непокорные и мятежные, как душа автора. Марина Ивановна понимала значение своей поэзии, пусть не признанной и не принятой сейчас, но созданной на века. Все же каждому творцу хочется славы при жизни, а не когда-нибудь потом... В стихотворении “Поэт” (“Поэт — издалека заводит речь...”) она говорит:
Поэтов путь: жжа, а не согревая,
Рвя, а не взращивая — взрыв и взлом, —
Твоя стезя, гривастая кривая,
Не предугадана календарем!
Цветаева, непокорная и порывистая, как бы соткана из противоречий, острых углов и ломаных линий. В ранней юности она написала в анкете: “одна против всех” — это была не гордыня, а ее суть, ставшая впоследствии основной чертой творчества. Стихи Марины Ивановны часто построены на антитезе, рядом с возвышенным слогом встречаются просторечные слова. Это не случайность, а хорошо продуманный прием, заставляющий читателя “споткнуться”, задержать внимание на важном автору слове, понять глубинный смысл.
А покамест пустыня славы
Не засыплет мои уста,
Буду петь мосты и заставы,
Буду петь простые места.
А покамест еще в тенётах
Не увязла — людских кривизн,
Буду брать - труднейшую ноту,
Буду петь — последнюю жизнь!
Осознав себя поэтом довольно рано, Цветаева поняла, что главное — творить “для вечности”. Нельзя делать поблажки, пусть ее стихи не поняты и не приняты сейчас, они дойдут до истинных почитателей — за творчество не должно быть стыдно. И Цветаева оставалась верной себе, своему таланту, ведущему ее по жизни. Что же — предсказания Марины Ивановны сбылись, к сожалению, слишком поздно. А ведь как хотелось внимания и признания при жизни! Но это удел избранных — творить для потомков, оставаясь в гордом одиночестве. И мы благодарны этой мужественной женщине, сумевшей перелить свои страдания и беды в романтическую и патриотичную лирику.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Час, когда я услышал ее сладостное приветствие, был точно
девятым этого дня. И так как впервые слова ее прозвучали, чтобы достигнуть
моих ушей, я преисполнился такой радости, что, как опьяненный, удалился от
людей; уединясь в одной из моих комнат, я предался мыслям о куртуазнейшей
госпоже. Когда я думал о ней, меня объял сладостный сон, в котором мне
явилось чудесное видение4. Мне казалось, что в комнате моей я вижу облако
цвета огня5 и в нем различаю обличье некого повелителя, устрашающего взоры
тех, кто на него смотрит. Но такой, каким он был, повелитель излучал великую
радость, вызывавшую восхищение. Он говорил о многом, но мне понятны были
лишь некоторые слова; среди них я разобрал следующие: "Ессe dominus tuus"*.
В его объятиях, казалось мне, я видел даму, которая спала нагая, лишь слегка
повитая кроваво-красным покрывалом. Взглянув пристально, я в ней узнал
госпожу спасительного приветствия, соизволившую приветствовать меня днем. И
в одной из рук своих, казалось мне, Амор держал нечто объятое пламенем, и
мне казалось, что он произнес следующие слова: "Vide cor tuum"**. Оставаясь
недолго, он, казалось мне, разбудил спящую и прилагал все силы свои, дабы
она ела то, что пылало в его руке; и она вкушала боязливо. После этого,
пробыв недолго со мной, радость Амора претворилась в горькие рыдания; рыдая,
он заключил в свои объятия госпожу и с нею -- чудилось мне -- стал
возноситься на небо6. Я почувствовал внезапно такую боль, что слабый мой сон
прервался и я проснулся. Тогда я начал размышлять о виденном и установил,
что час, когда это видение мне предстало, был четвертым часом ночи: отсюда
ясно, что он был первым из последних девяти ночных часов7. Я размышлял над
тем, чту мне явилось, и наконец решился поведать об этом многим из числа
тех, кто были в это время известными слагателями стихов8. И так как я сам
испробовал свои силы в искусстве складывать рифмованные строки, я решился
сочинить сонет, в котором приветствовал бы всех верных Амору, прося их
высказать то, что думают они о моем видении...
