Сам-то я как поступал? Чуть только спелись сердца - глядь, и тела туда же за ними, - челядь берет пример с господ! И выходит на поверку..
.. Я думаю, что, когда на все и вся снизойдет великая тишина, музыка наконец восторжествует. Когда все снова всосется в матку времени, хаос вернется на землю, а хаос -- партитура действительности...
Веслами отрубленных рук Вы гребетесь в страну грядущего. Плывите, плывите в высь! Лейте с радуги крик вороний!..
Другие книги автора:
«The Best of Marina Tsvetayeva (translated by Ilya Shambat)»
«Государь распровеликий» в восприятии поэтов после октябрьского периода.
В молодости Марина Цветаева не скрывала своей неприязни к Петру Великому. Она очень любила Москву и не могла простить того, кто лишил этот город венца столицы. Москва для Цветаевой была символом старой, патриархальной Руси, которой противостояла грубая сила царского каприза. Старая Русь была для Цветаевой как бы даром Божьим, и ее разрушение поэтесса воспринимала как богоборческий бунт земной власти, бессильной, однако, утвердить свое превосходство в высшем смысле: “Но выше вас, цари, колокола”.
Петр в изображении Цветаевой претендует на власть не только над частью материального мира, но и над иными мирами, что превращает его в слугу дьявола (недаром же многие религиозные люди воспринимали его как Антихриста). Эту мысль Цветаева выражает в стихотворении “Петру” из цикла “Лебединый стан”.
...Нет, Государь Распровеликий,
Распорядитель снов,
Не на своих сынов работал, —
Бесам на торжество!..
Построив на крови свою сатанинскую империю и ее новую столицу, Петр как бы заранее обрекает все это на гибель:
Родоначальник — ты — развалин.
Твоею же рукой провален
Твой баснословный град...
Нормальная жизнь в таком царстве невозможна. Стихотворение Цветаевой перекликается и с “Ужо тебе!” героя “Медного всадника”, и со стихотворением Якова Полонского “Миазм”, где рассказывается страшная история о том, как в петербургский дом является призрак одного из тех, на чьих костях был построен город. Болотными испарениями привидение губит невинного ребенка. Судьба этого ребенка, как и трагедия пушкинского Евгения, говорит о том, что пролитая кровь рано или поздно напомнит о себе тем, кто живет на земле, ее впитавшей. И петровская империя взорвалась, расплескивая кровь, которая была в ее фундаменте.
Тема Петра и его эпохи звучит у многих поэтов — современников революции. Так, Сергей Есенин в “Песне о великом походе” поставил в ряды Красной Армии призраки мужиков, погибших при строительстве Петербурга. Осип Мандельштам воспринял падение Керенского как конец европейского пути России, связанного с именем Петра:
...Как будто слышу я в октябрьский тусклый день:
“Вязать его, щенка Петрова!”
А для Цветаевой революция — прямой результат деятельности ненавистного императора. Она винит его не только в крови, пролитой в его царствование, но и в той крови, которая пролилась двести лет спустя:
Державного однофамильца
Кровь на тебе, бунтарь.
И стихотворение завершается призывом покончить с этим двухсотлетним ужасом:
Но нет! Конец твоим затеям.
У брата есть сестра!
На Интернацьенал — за терем!
За Софью — на Петра!
Сила Бога противостоит дьяволу, старая Русь сопротивляется обрушившемуся на нее валу зла. Олицетворением этого сопротивления для Цветаевой является не только царевна Софья, но и боярыня Морозова из “горящих скитов”. В образе этой древнерусской мученицы Москва протестует против грозового вихря, сорвавшего с нее “княжеский” венец. В стихотворении “Москве” Петр выступает как открытый внешний враг — в одном ряду с Самозванцем и Бонапартом:
Как Петр-Царь, презрев закон сыновий,
Позарился на голову твою —
Боярыней Морозовой на дровнях
Ты отвечала Русскому Царю.
Но все бесполезно. Старая Русь погибает. Ее главный символ сиротеет:
Что ты делаешь, голубка? — Плачу.
Где же спесь твоя, Москва? — Далече.
Голубочки где твои? — Нет корму.
Кто унес его? — Да ворон черный.
Где кресты твои святые? — Сбиты.
Где сыны твои, Москва? — Убиты.
Интересное совпадение: в стихотворении возникает образ “черного ворона” — зловещей птицы, превратившейся в автомобиль ВЧК, которая была создана как раз в те дни, когда писались эти стихи (в декабре 1917 года). Для многих поколений “черные вороны” (или, иначе, “черные маруси”) стали одним из самых мрачных символов эпохи. Вспомним “Реквием” Анны Ахматовой:
Звезды смерти стояли над нами,
И — безвинная — корчилась
Русь Под кровавыми сапогами
И под шинами “черных марусь”.
Так поэтический образ, созданный Цветаевой, превратился в суровую “прозу жизни”.
Марина Цветаева, как и другие поэты той эпохи, не сумела внушить современникам, что пролитая кровь обязательно напомнит о себе в будущем. Десятилетиями миллионам россиян вдалбливалось, что во имя “светлого будущего” дозволено все. Сама поэтесса покончила с собой, раздавленная жестоким временем. И, лишь пройдя через все кошмары XX века, люди начали понимать простую истину: зло может породить только зло.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
...
Если оставить в стороне гений Данте и Вергилия, мы вполне сможем
сравнить себя с ними, ибо ворота, что ведут в усыпальницу аббатства
Сен-Дени и вот-вот распахнутся перед нами, во многом подобны вратам ада: и
над ними могла бы стоять та же самая надпись. Так что, будь в руках у нас
факел Данте, а проводником нашим Вергилий, нам недолго пришлось бы бродить
среди гробниц трех царствующих родов, погребенных в склепах старинного
аббатства, чтобы найти могилу убийцы, чье преступление было бы столь же
отвратительно, сколь преступление архиепископа Руджиери, или могилу жертвы,
чья судьба так же плачевна, как судьба узника Пизанской башни.
Есть на этом обширном кладбище, в нише слева, скромная гробница, возле
которой я всегда в задумчивости склоняю голову. На ее черном мраморе рядом
друг с другом высечены два изваяния - мужчины и женщины. Вот уже четыре
столетия они покоятся здесь, молитвенно сложив руки: мужчина вопрошает
всевышнего, чем он его разгневал, а женщина молит прощения за свою измену.
Изваяния эти - статуи безумца и его неверной супруги; целых два десятилетия
умопомешательство одного и любовные страсти другой служили во Франции
причиной кровавых раздоров, и не случайно на соединившем их смертном ложе
вслед за словами: "Здесь покоятся король Карл VI, Благословенный, и
королева Изабелла Баварская, его супруга" - та же рука начертала:
"Помолитесь за них".
Здесь, в Сен-Дени, мы и начнем листать темную летопись этого
удивительного царствования, которое, по словам поэта, "прошло под знаком
двух загадочных призраков - старика и пастушки" - и оставило в наследство
потомкам лишь карточную игру, этот насмешливый и горький символ вечной
шаткости империй и удела человеческого.
В этой книге читатель найдет немного светлых, радостных страниц, зато
слишком многие будут нести на себе красные следы крови и черные - смерти.
Ибо богу угодно было, чтобы все на свете окрашивалось в эти цвета, так что
он даже превратил их в самый символ человеческой жизни, сделав ее девизом
слова: "Невинность, страсти и смерть"...
