Цветаева Марина Ивановна - Статьи - Что мне близко в наследии М. Цветаевой.

Что мне близко в наследии М. Цветаевой.

Закачай меня, звездный челн!
Голова устала от волн!
Слишком долго причалить тщусь, —
Голова устала от чувств.
М. Цветаева

Марина Ивановна Цветаева — большой и яркий поэт, привнесший в литературу свое видение мира, мятежную и неугомонную душу и большое, верное, любящее сердце. Гениальность Цветаевой проявилась рано, когда она еще не понимала масштабов своей личности, того дара, каким наградил ее Господь. Да и время ее, вероятно, тогда еще не наступило.

Моим стихам, написанным так рано.
Что и не знала я, что я — поэт.
Сорвавшимся, как брызги из фонтана.
Как искры из ракет...

Яркая, мятежная душа Марины Цветаевой выливалась в самобытных и необычайно талантливых стихах. Она спешила высказать в поэзии свое восхищение и удивление перед этим прекрасным миром, в который ворвалась стремительно и смело, как комета.

Христос и Бог! Я жажду чуда
Теперь, сейчас в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь как книга для меня.

Очень часто в ее поэзии звучит мотив смерти, раннего ухода, но это не пугает юного поэта. Цветаева смотрит на жизнь и смерть философски, даже метафизически пока из прекрасного далека.

Люблю и крест, и шелк, и краски.
Моя душа мгновений след...
Ты дал мне детство — лучше сказки
И дай мне смерть — в семнадцать лет!

С такой неспокойной душой можно было стать только поэтом, неординарным и парадоксальным, каким и сформировалась Цветаева. Ей интересно, что послужило толчком к творчеству. Она ищет истоки своей неуспокоенности и находит их в родословной.

Продолговатый и твердый овал.
Черного платья раструбы...
Юная бабушка! Кто целовал
Ваши надменные губы?
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам.
Настанет свой черед.
День был невинен, и ветер был свеж.
Темные звезды погасли. — Бабушка! —
Этот жестокий мятеж
В сердце моем — не от вас ли?..

Действительно, вся поэзия Цветаевой, сама ее жизнь и смерть воспринимаются как непримиримая борьба с обыденным, серым и тусклым существованием. Разве можно представить жизнь поэта ровной и спокойной? Это сплошные взлеты и падения, выливающиеся в стихи — прекрасные философские размышления о смысле жизни, неприятии лжи, о вечной тайне любви и смерти.

Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеею в сердце и с клеймом на лбу,
Я утверждаю, что — невинна.
И это все, что лестью и мольбой
Я выпросила -у счастливых.
И это все, что я возьму с собой
В край целований молчаливых.

Порывистость и стремительность были чертами характера Марины Ивановны, они же присущи и ее поэзии. Здесь все — стихия, божественное наваждение и в то же время земные страсти и страдания, без которых немыслима жизнь любого человека. Вот это соединение высокого и обыденного — характернейшая черта творчества Цветаевой.

Кто сделан из камня, кто сделан из глины,—
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело — измена, мне имя —
Марина, Я — бренная пена морская.
Не штык — так клык, так сугроб, так шквал,—
В бессмертье что час — то поезд.
Пришла и знала одно: вокзал.
Раскладываться не стоит.
В купели морской крещена — ив полете
Своем — непрестанно разбита!

Ее стихи пронзают мою душу, заставляют задуматься о бренности существования и о непреходящих ценностях, глянуть на мир ее глазами и удивиться его красоте, принять окружающее таким, какое оно есть. Такому пониманию мира учит меня творчество Цветаевой, этим оно мне близко и понятно.

Проста моя осанка,
Нищ мой домашний кров.
Ведь я островитянка
С далеких островов!
Живу — никто не нужен!
Взошел — ночей не сплю.
Согреть Чужому ужин —
Жилье свое спалю!
Взглянул — так и знакомый.
Взошел — так и живи!
Просты наши законы:
Написаны в крови...

Тем временем:

.....
- Да, да. Я знаю, вы считаете мистера Порчерлестера легкомысленным. Так
вам нравится эта Серенада?
- Гм!.. Собственно говоря... А вам она нравится?
- Я ее обожаю. Я очарована ею. Я только ею живу последние три дня.
- Должен признаться, я всегда находил ее необычайно красивой. Надеюсь,
я буду иметь удовольствие услышать ее в вашем исполнении по окончании
нашего маленького спектакля.
- В моем исполнении! О, я не осмелюсь! А вот и мистер Порчерлестер.
Сейчас я возьму с него слово, что он споет ее нам.
- Грин, - посмеиваясь, сказал Порчерлестер, - мне не хотелось бы
напрасно тревожить вас, но человек, который должен играть на волшебном
роге, не явился.
- Боже мой! - воскликнул я. - Ведь я приказал ему быть ровно в половине
восьмого. Если он не придет, пьеса погибла.
Поспешно извинившись перед Линдой, я торопливо спустился в холл.
Корнет-а-пистон лежал там на столе. Значит, Порчерлестер прибег к
бесчестному обману, чтобы избавиться от меня. Я уже хотел вернуться и
потребовать объяснений, но тут мне в голову пришла мысль, что корнетист
мог оставить здесь свой инструмент после утренней репетиции, а сейчас и в
самом деле не пришел. Однако слуга, которого я позвал, доложил мне, что
солдат с военной точностью явился ровно в половине восьмого. Согласно
моему приказанию, его провели в смежный с холлом зал, где был накрыт ужин,
и дали ему стакан вина и сандвич. Значит, Порчерлестер обманул меня. Слуга
вернулся к своим обязанностям, оставив меня в холле наедине с моим гневом,
и тут, сам не знаю почему, я принялся разглядывать блестящий медный
инструмент, лежащий на столе. Среди неодушевленных предметов, которые
окружали меня, корнет как-то особенно выделялся своей молчаливостью и
неподвижностью, как будто, затаив грозный звук, он намеренно поджидал
случая выпустить его на волю. Я подкрался к столу и осторожно дотронулся
указательным пальцем до одного из клапанов. Потом осмелел и нажал на него.
Клапан щелкнул. Из зала донесся какой-то шорох, и я с виноватым видом
отскочил от корнета...

Шоу, Джордж Бернард (Shaw, George Bernard)
«Серенада»