Цветаева Марина Ивановна - Статьи - Мой любимый поэт «серебряного века» (поэзия М. Цветаевой)

Все статьи

Мой любимый поэт «серебряного века» (поэзия М. Цветаевой)

Путь поэта — это крестный путь. Знак гениальности одновременно является и знаком нелегкой судьбы. Эта мысль во многом определяет жизнь и творчество многих русских поэтов, которым выпала нелегкая, но счастливая доля жить и творить в начале XX столетия. Это время вошло в историю под названием “серебряный век”. Тогда надежда окрыляла многих, но тем страшнее было разочарование, тем серьезнее была проверка на мужество и верность себе. Большинство поэтов “серебряного века” прошли через испытания, потребовавшие огромных душевных затрат. Однако талант нельзя растерзать и покорить. Доказательством этой мысли стало творчество прекрасной русской поэтессы М. Цветаевой. На ее долю выпали горечь разлук и тоска одиночества. Однако лирическая героиня поэтессы никогда не была слабой. Никакое горе не смогло сломить ее.
Цветаева создает в своей лирике образ сильной, волевой личности, не признающей навязанных кем-то правил, самостоятельной и привыкшей отвечать за свои поступки. Для себя поэтесса требует немного. Она ищет тепла и участия, обращаясь к “своим” и “чужим” “с требованием веры”, “с просьбой о любви”. Лирическая героиня стремится быть нужной всем, говорить с целым миром и с отдельным человеком, отдавая “огонь” своей души.
К сожалению, мир отвечал лишь равнодушием и холодом, что отразилось в поэзии Цветаевой на решении всех проблем. Основной мотив ее творчества — это “буйство чувств”, страсть, неистовство. Любовь никогда не бывает безоблачной. Это всегда борьба, “поединок роковой”. Лирическая героиня способна преодолеть все преграды, отстаивая свое право на чувство, способна “выстрадать и вернуть назад” своего избранника. Она непредсказуема и неожиданна. Ей нетрудно в одно и то же время быть неясной, ласковой и надменной. Такой предстает она в стихотворении “Попытка ревности”. В нем соединились насмешка над бывшим героем и в то же время плохо скрываемое страдание при воспоминании о предательстве. Бунтующая и страстная, она порой страдает, как самая обыкновенная женщина, задающая вечный вопрос: “Мой милый, что тебе я сделала?”
Цветаева безмерна во всех проявлениях чувства. Ей не нужно спокойствия, поэтесса требует полнокровной жизни, вечного движения. Все, что дорого “крылатой душе”, вложила М. Цветаева в стихотворения о родине. Россия поэтессы — это выражение духа бунтарства, своеволия, непокорности. Цветаевская Русь многолика. Здесь торжествуют и плачут, мучаются и восстают, но не знают кротости и смирения. Любимая поэтессой Москва становится под ее пером символом русской истории, русской культуры, главным истоком жизни. Цветаева не сомневается, что рано или поздно все пути пересекутся в древней столице, в этом “огромном странноприимном доме”. Зов своей Москвы слышала поэтесса в годы разлуки с родиной. Это проявилось в стихотворении “Тоска по родине”. В его последнем многоточии немое признание в таком сильном чувстве, на которое способно только безудержное и мятежное сердце М. Цветаевой.
С юных лет она осознала, что поэт принадлежит к числу избранных, поэтому творчество представлялось ей “высшей степенью подверженности наитию”, вдохновение — бурным порывом, вовлекающим в себя все жизненное. Сгорая, рождать свет — вот истинное предназначение подлинного творчества, “ибо путь комет — поэтов путь”.
О чем бы ни говорила М. Цветаева, она всегда наполнена неиссякаемым желанием “все понять и за всех пережить”. Ее сердце распахнуто навстречу самым разнообразным впечатлениям. Нелегко было Цветаевой с ее “безмерностью” уживаться с “миром мер”, но неистребимая и безумная надежда на то, что холодная стена непонимания рухнет, спасала ее в горькие минуты отчаяния.

Тем временем:

...
Так вот - во всей "Ю. С. Роботс" нет ни одного роботехника, который знал бы,
что такое позитронное поле и как оно работает. И я не знаю. И ты не знаешь.
- Это уж точно, - философски согласился Донован.
- Видишь, в каком мы положении? Если все идет гладко - прекрасно! Если
что- нибудь неладно, то это выше нашего понимания! И скорее всего ни мы, ни
кто- нибудь иной здесь ничего не сможет сделать. Но работаем-то здесь мы, а
не кто- нибудь иной! В том-то и закавыка? - С минуту он предавался
безмолвной ярости. - Ладно. Ты привел его?
- Да.
- И он ведет себя нормально?
- Ну, у него нет никакого религиозного помешательства, и он не бегает
по кругу и не декламирует стихи. Вероятно, нормально.
Донован вышел, злобно тряхнув головой.
Пауэлл потянулся к "Руководству по роботехнике", которое своей тяжестью
грозило проломить стол, и с благоговением раскрыл его. Однажды он выпрыгнул
из окна горящего дома, успев только натянуть трусы и схватить "Руководство".
В крайнем случае он мог бы пожертвовать и трусами.
Он сидел, уткнувшись в "Руководство", когда вошел робот ДВ-5, и Донован
захлопнул дверь.
- Здорово, Дейв! - угрюмо произнес Пауэлл. - Как себя чувствуешь?
- Прекрасно, - ответил робот. - Можно сесть?
Он подвинул специально укрепленный стул, предназначенный для него, и,
осторожно согнув свое туловище, устроился на нем.
Пауэлл одобрительно взглянул на Дейва (непосвященные могли обращаться
та роботам по их серийным номерам; специалисты - никогда). Робот не был
чрезмерно массивным, несмотря на то, что представлял собой думающее
устройство составного робота, состоявшего из семи частей. Он был немногим
более двух метров ростом - полтонны металла и электричества. Много? Ничуть,
если эти полтонны должны вместить массу конденсаторов, цепей, реле и
вакуумных ячеек, способных проявить практически любую доступную человеку
психологическую реакцию. И позитронный мозг - десять фунтов вещества и
несколько квинтильонов позитронов, которые командуют парадом...

Айзек Азимов (Isaac Azimov)   
«Как поймать кролика»