Е л е н а (из своей комнаты). Который час в столовой? Н и к о л к а. Э... девять. Наши часы впереди, Леночка. Е л е н а (из своей комнаты). Не сочиняй, пожалуйста. Н и к о л к а...
— Почему ты так смотришь на месяц? — Думаю, — медленно произнес Барро. — Сначала был большой шар, потом красный цвет исчез и месяц стал совсем белый. — Хотел бы я быть месяцем, — проговорил молодой цыган...
Если ты хочешь ..
Обивка мягкой мебели, ремонт мебели.
МастерМебель - это коллектив лучших мебельных специалистов, способных исполнить всевозможные заказы по ремонту и реставрации мебели, и по поиску и производству мягкой мебели. Громадный опыт наших сотрудников сделает доступным выполнить любые Ваши желания.
www.remont-mebel.ru
Дизайн квартир.
Главное, что можно сказать о дизайне интерьеров и что остается непоколебимым и правильным в любое время – это то, что интерьер обязан быть уютным и многофункциональным. Если вы чувствуете себя в квартире хорошо и приятно, то можете порадовать за себя с дизайнерской удачей.
www.td-art.ru
Другие книги автора:
«Избранные стихотворения из книги "Версты" (1916)»
Марина Цветаева, Поэт — равенство души и глагола.
Сегодня мы как будто немало знаем о том, как зарождался художественный феномен Цветаевой. Культурнейшая московская семья. Отец — Иван Владимирович Цветаев — известный филолог и искусствовед, профессор Московского университета, директор Румянцевского музея и основатель музея изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). Мать, Мария Александровна, была тонкой, одареннейшей натурой, которая жила музыкой, в молодости она училась у Рубинштейна. Атмосфера старого дома в Трехпрудном переулке у Патриарших прудов, где прошли детские годы и первая юность, хотя и фрагментально, но выразительно воссоздана в цветаевской автобиографической и мемуарной прозе. Жизнь дарила радость, добро, любовь, волшебство книжных открытий и человеческих встреч, и, казалось, прекрасный путь этот непременно бесконечен. Был он прерван трагическими событиями — смертью матери в 1906 г., несчастьями, обрушившимися на отца, умершего семь лет спустя. А вскоре закрутил вихрь революции и гражданской войны. Так закончился первый, тридцатилетний, — в России, с Россией! — период жизни Цветаевой. С 1922 г. — второй, эмигрантский, растянувшийся на
. долгие семнадцать лет. Возвращение на Родину в 1939 г., усугубленная войной драма отчаяния и одиночества, завершившаяся в августе 1941 г. в далекой, глухой по тем временам Елабуге. На последний период пришлось два года ...
Есть стихотворения, сочинения, старательно придумывающие себе биографию, играющие в нее, — их много. И есть те, у которых биография — посто-
' янная напряженная жизнь в поэзии, естественное продолжение и воплощение материального бытия. Чудо высокого человеческого призвания и свершения, страстно читаемое ею с юных лет (“Молитва”), воплотилось в ней самой — поразительном феномене не только русской поэзии, но, может быть, прежде всего русской культуры, богатства которой столь неисчислимы и не все еще осознаны нами.
Именно теперь, когда наше представление о наследии Цветаевой обогатилось новыми текстами — стихотворными циклами, поэмами, письмами, — стал вырисовываться облик, образ крупного явления русской культуры. Да, в первоначально доступных публикациях и изданиях Цветаева явила нам предельно искреннюю силу страстей, уже позабытых в наш рациональный век, — ту силу, у которой любовь и преданность: “Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей ...”, — те слова, как действие разрывающие словесную оболочку, у которой вера в доб ро и бескорыстие человеческое — единственно возможный путь, у которой предчувствие “верховного часа единства” — не игра в благородную усталость, а осознание собственной судьбы, вырванной из мира компромиссов.
Не без помощи критики стал двоиться облик поэта — усложненная, трудночитаемая и труднопони-маемая Цветаева, и та, первого ряда, у которой просто, явственно ощущается синоним гениальности, доступной всем. Но не было двух Цветаевых. Усложненная ритмика, звукозапись, сбивающиеся на косноязычие, как будто неконтролирующий синтаксис — это воплощение замысла в той форме, которая представлялась единственной и естественной, как дыхание. Потому, что поэзия и была для Цветаевой дыханием, не инструментом, не способом жизни. Труднейшим, так как требует он от того, кто избрал его, каждодневно являть свое мужество. В стихах Цветаевой продолжают жить и развиваться главнейшие для нее чувства, размышления.
Чтение истинного поэта — всегда труд души и мысли. Цветаеву нужно научиться читать и понимать глубже. И если это случается, она начинает отдавать много больше, чем мы способны взять при первом прикосновении. Прежде всего нам откроется не утихавшая ни на день, ни на час жизнь замечательного человеческого сердца — требовательного к жизни, к окружающим, но и умевшего отдавать себя без остатка, больше того — мы увидим подлинное чудо: как годами оно, это сердце, ни на миг не приняло себя, как в нищете и на краю отчаяния, у самой пропасти, жила, росла, набирала силу и “рвалась из пути обыденности муза”.
Неизменной ценой — трагедией своей жизни — заплатила Цветаева за неприятие эмиграции, буржуаз нои морали и культуры, за пронесенную сквозь неприкаянное семнадцатилетие любовь к Родине, без которой немыслимы ее стихи, сама основа ее творчества.
Бунтовать — искать свой путь поэзии, которая и есть сама жизнь. Но цветаевский бунт — не слепая, утратившая цель и меру сила страстей. Это — осознанное стремление преодолеть барьер традиций и языка и выйти к самому близкому, органическому общению, к которому всю жизнь рвалась ее душа, так и не напитавшаяся теплом и пониманием.
Антибуржуазность Цветаевой 20—30-х гг. сегодня воспринимается как не утративший ни грамма своей силы вызов современным и мещанским идеалам — всегдашней опоры косности и догматизма. А в строках из “Стихов к Чехии” звучит отказ жить “в бедламе нелюдей” — это упрямое продолжение ею все той же границы, проходившей от залитого свастикой 1939 года в будущие времена. Отказ жить с “нелюдями” — поступок, высоко поднятая рука над головами, рука поэта.
А светские журнальные публикации приносят свидетельства, опровергающие утверждения о “творческом кризисе”, в котором якобы находилась Цветаева в последние два года жизни. Да разве можно было поверить, что только повседневной переводческой работой могла жить она? Стихи, под которыми стоит 6 марта 1941 г., говорят, что и в это время голос ее по-прежнему высок и находится он в полной силе, а сердце обращено навстречу самому прекрасному чувству:
И — гроба нет! Разлуки — нет!
Стал расколдован, дом разбужен,
Как смерть — на свадебный обед,
Я — жизнь, пришедшая на ужин.
Идут годы ... И как буквально на глазах слепо и значительно входит в нашу жизнь цветаевская поэзия, занимая свое достойнейшее место в русской литературе. Вот и пришло это чудо, которого ждала она, “семнадцатилетняя, теперь, сейчас, в начале дня!” Случилось это потому, что ни на йоту не изменила ни своему таланту, ни голосу души, что, несомненно, у истинных художников одно и то же. “Поэт — равенство души и глагола”, — утверждала Марина Цветаева. Она и была подлинным воплощением этого равенства.
Тем временем:
...
Между окном и дверью вешалка, при виде которой наблюдательный зритель сразу
догадается, что никого из мужчин нет дома, так как на крючках не висит ни одной
шляпы и ни одного плаща. По другую сторону окна стенные часы с белым деревянным
циферблатом, черными железными гирями и медным маятником. Ближе к углу большой
дубовый поставец, нижнее отделение которого состоит из полок, уставленных
простой фаянсовой посудой, а верхнее - глухое и заперто на ключ. У стены, что
против очага, рядом с дверью в чулан, стоит черный диван, безобразный до
неприличия. При взгляде на него обнаруживается, что миссис Даджен не одна в
комнате. На диване спит девочка лет шестнадцати - семнадцати, диковатая и робкая
на вид; у нее черные волосы и обветренная кожа. На ней плохонькое платье -
рваное, линялое, закапанное ягодным соком и вообще не слишком чистое; оно падает
свободными складками, открывая босые загорелые ноги, и это позволяет
предположить, что под платьем надето не слишком много. В дверь стучат, но не
настолько громко, чтобы разбудить спящих. Потом еще раз, погромче, и миссис
Даджен слегка шевелится во сне. Наконец, слышно, как дергают замок, что сразу
заставляет ее вскочить на ноги.
М и с с и с Д а д ж е н (с угрозой). Ты что же это не отворяешь? (Видит, что
девочка уснула, и тотчас бурно дает выход накипевшему раздражению.) Скажите на
милость, а! Да это просто... (Трясет ее.) Вставай, вставай сейчас же! Слышишь?
Д е в о ч к а (приподнимаясь). Что случилось?
М и с с и с Д а д ж е н. Сейчас же вставай! Стыда в тебе нет, бессердечная ты
грешница! Отец еще в гробу не остыл, а она тут разоспалась.
Д е в о ч к а (еще полусонная). Я не хотела. Я нечаянно...
М и с с и с Д а д ж е н (обрывает ее). Да, да, за оправданиями у тебя дело не
станет. Нечаянно! (С яростью, так. как стук в дверь возобновляется.) Ты почему
же не идешь отворить дверь своему дяде, а? (Грубо сталкивает ее с дивана...
